на москву после месяца бесснежья свалились сугробы. Как не стать русофобом оттого, что за неделю ты оказываешься из чинного и скучноватого сезона "поздняя осень" (закат сезона) в фрейме "русская зима" (которая никогда не есть конец)?
так и идут наши будни.

хорошо уезжать из столицы под новый год. Когда ясно, что зимой тут - ничего не заканчивается, и все и вся вокруг говорит тебе "участвуй", бросай снежок, но при всем интересе к происходящему, хочется несколько дистанцироваться и не вмешиваться в вой ему. Солидаризируюсь с Гоголем. через пару дней поеду навестить его памятник.

кстати, социальные сети перестали быть способом установления дистанции. Дистанция может быть, когда проблематизирован контекст, но не субъект. Идеальная дистанция - путешествие. Не зря этим так охотно пользовались наши предки в позапрошлом веке, в разных жизненных ситуациях оставлявших Россию не Европы ради, но дистанции для.

посему с наступающими новогодними праздниками, my narrow public space friends. Радует только то, что итоги года до 31\12 подводить совершенно бессмысленно.

у меня есть декадансная теорийка о том, что участие в большой Истории означает чаще всего крайне избирательное отношение к собственным историям. Собственные истории неизбежны, но когда они сплетаются с общей, ты оказываешься в странном положении - вроде мы невозможно одновременно запускать маховики и быть их лопастью.

Но воображение рисует картину из миллиардов небольших круглых даже не шестерёнок, а скорее таких кругалей из сена, которые катятся по полям, то сбиваясь в кучи и расталкивая друг друга, то соединяясь в налаженные системы. Ещё точнее было бы говорить о людях в истории как о планетах, которые одновременно вертятся вокруг своей оси, ею пронзённые и при этом - вращаются вокруг своих звёзд.

Кто-то умеет крутить, кто-то крутиться - это не вопрос профессионализма, а какая-то примордиальная харизма. Со своими плюсами и минусами в каждом случае. В Mac'телефонах и планшетах есть даже игра про шестерёнки, устроенные по такому принципу. Надо соединить неподвижную шестерёнку - с подвижной. Задачка для школяров, но ужасно жизненная в менеджерской жизни. Впрочем, почти все игры ipad'ов и иже с ними - для менеджеров. Аналог полководцев, видать, только солдатики другие.

Ужасно любопытно жить, когда чувствуешь это постоянное движение, ведь оно происходит не в безвоздушном пространстве, а совсем даже наоборот. Преодолевается сопротивление воздуха и собственной косности, других косностей, получается ветер, он зачастую влияет на движение осей. Опять-таки, характер описания этого движения полностью зависит от наблюдателя. Короче говоря, процесс завораживает, и главное, ты в нём всякий раз оказываешься актором, с какой бы стороны ни находился.

Вот эта простая мысль почему-то тщательно оберегается всякими разными мерами, начиная от услужливого собственного сознания и заканчивая социально-политическими табу. А что тут страшного - что все мы акторы, в какой-то мере? Разве что неизбежность остановки частного движения? Но это в общем предрешено, тут уж думай, не думай, бойся, не бойся.

Подозреваю, что культуры, у которых высока роль коллективного - они как-то концептуализируют эту тему. Китайцы там, ищу примеры стереротипно (а взгляд человек  стереотипичен вообще-то).
Но так, что индивидуалистически настроенный европеец - не поймёт. Что, может быть, и к лучшему.

Вот такая вышла статья у меня на Terra America. Кажется, первая критичная в некоторой степени рецензия на книгу Талеба.

Талеб обращается лишь к исключениям из правил, причем с уверенностью, что таким образом эти исключения можно будет объяснить. Увы, чаще всего это приводит лишь к констатации простого факта: правила нуждаются в пересмотре, и система гуманитарного знания к нему не способна. Когда история многомерна, легче всего сказать, что она непознаваема.

Это показательный текст. Он может быть иллюстрацией к "О революции" Арендт. 

Американцы странным образом сохранили свой пафос, который есть в их фильмах и словах президентов, живущих и ныне покойных. Наверное, надо посмотреть, как оно в быту, но судя по медиа и проч, эта риторика действительно работает.
Цитата и тон статьи совершенно совпадают. 

Русский язык куда сильнее изменился не только за пару сотен, но и за последние 20 лет. Тут может быть несколько выводов, но практика предвыборных выступлений показывает, что у нас скорее всего несколько иное отношение к собственному историческому опыту и его описанию. Грубо говоря, мы истории не пишем. 

Кажется, Пеги первым назвал отца семейства «grand aventurier du 20 ieme siecle», но слишком рано умер и не успел увидеть в нем еще и великого преступника столетия. Мы так привыкли восхищаться добродушной заботливостью отца семейства, его одержимостью семейным благоденствием, торжественной решимостью посвятить свою жизнь жене и детям, а иной раз и посмеиваться над всем этим, что даже не заметили, как верный и заботливый папаша, который более всего пекся о безопасности, под давлением экономического хаоса нашего времени против воли превратился в авантюриста, который при всем старании никогда не мог быть уверен в завтрашнем дне.
...
Они чувствовали ответственность лишь перед своей семьей — поскольку перестали бояться Бога, а от мук совести их избавлял функциональный характер их действий. Превращение отца семейства из ответственного члена общества, интересующегося общественными делами, в обывателя, которому дорого только личное существование и который не ведает общественной добродетели, в наши дни явление международное. 

Ханна Арендт "Организованная вина"

Что греческий, что русский язык кажутся неровными, шероховатыми, кургузыми, если смотреть с точки зрения выхолощенной латиницы. Если взглянуть наоборот - невероятно скучна латиница. До сих пор, при всей приязни к итальянскому, я не могу отделаться от ощущения его простоты и в некотором смысле вульгарности, которая тем более очевидна, если вспомнить латынь.

И вместе с тем, в кириллических языках (и тех, от которых они произошли) есть совершенно другие возможности. Те возможности открываются, если смотреть на них не как на усложнённые, а как на разветвлённые. В этих неровных, сложных буквах, в обилии согласных есть потенциал для постоянного преодоления. Как будто каждый акт говорения становится актом превозмогания своей слабости во имя чего-то большего.

Практика использования кириллических языков, не только в говорении, но например, в сочетании их с музыкой, даёт почти чудесный эффект, возникает ощущение возможности в какой-то момент вовсе освободиться от тяжеловесности слов. Чем сильнее себя нагрузишь, тем легче бывает избавиться от груза, тем более очевидна становится разница между пустотой и полнотой. И другими бинарными оппозициями)

Мышление современного человека скорее сформировано латинским стилем, оно стремится к поиску точки равновесия. Даже если эта точка (если повезёт) окажется на острие, и для того, чтобы держать её, необходимо оказывается прорезать себя всё глубже, доходя до скрипа металла по кости. Но латиница держит эту грань.

Кириллические языки другие, они заставляют крениться то в одну, то в другую сторону, делать паузы, набирать воздуха и в какие-то моменты вовсе замирать. Шире цикл синусоиды, глубже падение. Но в повторении этих "больших циклов" открывается изумительная возможность не шагать по струнке, а взлететь. Она почти неповторима, но она всегда маячит где-то на кончике языка, когда складываешь из слов предложения.

Русское слово "предложение" мне здесь очень нравится. Непонятно, да и не важно, кому и что ты предлагаешь, главное - сам глагол. В нём есть и точность жеста протянутой к собеседнику интенции, и заунывность безответности этого жеста - одновременно.

Как будто мысль перебирает букву за буквой, чтобы сложить из неё что-то осмысленное, в конце концов отчаивается, но всё же понимая, что никаких других возможностей нет, порождает речь. И чуть-чуть смеётся над собой. Гортанным переливом согласных смеётся над собой. Да, пожалуй, кириллица всегда немного заставляет посмеиваться над кургузостью самого явления языка. И этот же смех порождает уважение к тем, кто использовал его до тебя. Вроде как нельзя смеяться над уважаемым, и нельзя уважать смешное, но доведённая до максимума, такая идея заставила бы нас и себя воспринимать исключительно как объектов для уважения или осмеяния, что скучно в обоих случаях.

Конечно, я не соглашусь с максимой про то, что русский язык-де подходит для всего. Ничего подобного, английский, немецкий, греческий, латынь, да тот же итальянский и другие, неизвестные мне языки порой куда точнее. Кириллица, своей квадратной картинностью - наиболее условна. Пожалуй, это в чём-то очень хорошо.

Сегодня я почувствовала, что лето закончилось.
И очень обрадовалась.
Это стало ясно по чувству совершенно осенней рабочей усталости, почти физической, нет, совсем физической. Когда руки делают, несмотря на то, что глаза и голова вроде как сигнализировали: конец рабочего дня. Но нет, день продолжается. 

Так вот, окончание лета в данном случае очевидно.
Летом кажется, что можно доделать завтра, если не успел сегодня. А сейчас вернулось отчётливое: если не сделать сегодня, то завтра уже не будет на это ни времени, ни сил. Значит, если не сделаешь хотя бы часть, не сделаешь уже никогда. 

Вот такое индивидуальное переживание крупных отрезков времени типа сезон года)

Иногда, чаще по вечерам, чем по утрам, у меня возникает переживание абсолютного удивления. Социального удивления. Мне кажется вдруг странным и абсурдным всё: то, что люди общаются, передвигаются от одного места к другому, едят что-то сложнее каши, читают, курят, пишут. Бессмысленная красота и одновременно хаотичное безобразие жизни становится абсолютно ясным.

Это чувство возможно, имеет религиозную основу и даже связано с переживанием неизбежной смертности. Впрочем, в нём нет ни грамма смирения, скорее это ощущение безусловности того факта, что в настоящем мы никогда не умрём. И в общем-то это как статистика неотвратимо и скучно.

Если меня застают в таком состоянии, я отмахиваюсь ироничным "дзен". Но фактически я не понимаю, зачем мне задают вопросы. Ведь этот момент есть точка зрения совершенного наблюдателя, чужака, если вспомнить язык социологии. 

Нельзя назвать это ощущение приятным или отвратительным, оно лишено любой эмоциональной подоплеки. Его я полагаю реакцией организма на бурную деятельность, обратной стороной моей социальной активности. 

Оно немного примиряет меня с той частью себя, которая отражается в титрах и фотографиях. Если бы мне понадобилось найти язык её описания, я выбрала бы английский. Absence, void, clearness, absolute indifference that turn into some vivid feeling of presence. В русском языке это предложение сложнее и чтобы описать его, необходимо писать целый текст. 

Это ощущение проходит, и остаётся в повседневности лёгким скепсисом, который может быть применён почти ко всему.

Вот такая прикольная штука) настроение вечера)

1991 год для меня был годом, когда всё начиналось. Начиналась моя какая-то жизнь, начинался новый мир вокруг, и поскольку другой мир оставался частью совсем бессловесных воспоминаний, начиналось всё. И я не могу изъять из своего отношения это переживание "большого начала". Уже потом я узнала, что для кого-то это время стало "концом истории".


Что я могла запомнить из 1991г? Лебединое озеро в телевизоре? Да. Разговоры вокруг, в первую очередь о Ленине, которого все пытались то ли переосмыслить, то ли забыть? О, да, это, как говорится, повлияло. Но в моём детском восприятии не было дат и не было чётких маркеров.


Поэтому главным стало то, что меняется мир возможностей. Не уменьшается, не увеличивается, а именно меняется. Например, оказывается, что в тех книжках, которые я читаю - другая страна, и моё будущее окажется каким-то другим. Ни лучше, ни хуже. Есть эта возможность "другого". Она немного пугает. Страх, впрочем, приходит позже.


Ещё, и это важно, до меня как-то дошло, что Казахстан - это другая страна. Что она не будет частью моих возможностей. При чём тут Казахстан? При том, что часть моих родственников в своё время оказалась там, и там прошла почти вся жизнь моей бабушки, и мы с ней часто ездили туда, пока я была ребёнком. И Казахстан был моей страной утопий.


В моём случае утопия таких пространств - в том, что у них, как у юной девушки, ничего и никого не было. Это нехоженые горы, едва (что такое сто лет?) зародившиеся города, неопределённые планы на будущее. И когда с таким сталкиваешься, и понимаешь, что вот, вы оказались связаны, то естественно воспринимаешь это как бесконечное пространство возможностей. Ты можешь всё сделать, и всё начать, и ввиду того, что это будет впервые, это обязательно станет историей.


Но моё чувство было быстро прервано. И появилось странное ощущение, которое я помню с детства. Того, что строится мир новых возможностей, но он очень зыбкий, он вообще никак не связан ни с этими горами, ни с лесами (они были прерогативой старой "пушкинской" России), ни с чем вообще, он именно вирту, возможный. Мне казалось всегда, и кажется по сей день, что это в общем-то хорошо. Потому что позволяет вот именно тебе (в смысле мне, например) действовать и в случае неудачи винить только себя, а в случае удачи - понимать свою в этом роль.


Сейчас мне кажется, что Россия-после-1991 года постепенно обросла мясом. Где мясо, где жир, где мышцы, где гниль. По-разному. Но та утопичная лёгкость, которую она обрела, оставшись без гор на границе с Китаем и выхода к Балтийскому морю - её больше нет. Обрастание прошло очень быстро.


Утопия, которая была возможна до 1991 года, более невозможна. Новая утопия пока ничем не перечёркнута, потому что толком и не обозначена. Поэтому 1991 для меня - это часть личной истории в том числе. Наверное, он год начала истории в каком-то смысле.


И ощущая себя частью этой истории, я естественно хочу, чтобы она была круче и лучше всех других. Мне кажется, это естественное чувство, которое возникает как инстинкт самосохранения. Оно отличается от "любви к родине", или "любви к стране", если хотите. Отличается эгоизмом, упрямством и непримиримостью. Оно биологичней. Потому что посягая на эту историю, возможный оппонент посягает на меня, на мою легитимность.

Раз уж не получилось ничего с девственными горами Казахстана, то получится здесь. Хотя это намного сложнее. А с Казахстаном авось получится у кого-то другого))